Византия практически придерживалась принципа эллинской калокагатии, согласно которому внешнее, телесное совершенство человека призвано отражать внутреннюю, духовную красоту. Но осуществлялось это в костюме совершенно иными средствами, нежели во времена античной Греции и Рима. Да, считали византийцы, одухотворённость, блеск ума, мужество должны сочетаться с физической красотой. Однако это уже не красота обнажённого совершенного тела и не красота его форм, обрисованных складками мягкой ткани. Для византийца идеально прекрасный человек — это человек в прекрасных одеждах: сверкающих, узорных, шёлково-скользящих или парчово-топорщащихся, но по возможности скрывающих тело. Чем наряднее, параднее, официознее костюм, тем больше он использовал предметов одежды, скрадывающих своей многосложностью естественные формы и пропорции.

Он оставлял открытыми только кончики башмаков, кисти рук и лицо. Длинные одежды из негнущихся тканей, избегающие даже опоясывания (чтобы не выявлять талию), почти стёрли разницу между мужским и женским костюмом, говоря об устремлении византийской моды к неким ангельским, внеполым одеяниям. На резном слоновой кости складне XI в. изображены император Роман IV и его супруга Евдоксия. Она — в мужском костюме, он — в женском. Царственная чета, как бы отрекаясь от пола, подчёркивает святость момента: их коронует сам Христос! Большелобое лицо с тонкими чертами и огромными глазами, исполненными внутренней жизни, — вот что главенствует в новом идеальном облике человека. В целом высокая худощавая фигура в узкой столбообразной одежде из золотой узорной ткани и с бледным лицом в пятнах лихорадочного румянца на скулах, с глазами, сияющими неземным светом, — всё уподобляло образ человека горящей свече.
Феодора в окружении придворных дам — великолепный показ костюмов и манер. Фигура императрицы в узком платье как бы устремляется ввысь удерживаемая лишь горизонталью шествия волхвов, вышитого по подолу плаща. Одухотворённость облика подчёркнута набелённостью худого лица с широко распахнутыми скорбными глазами и маленьким ртом, словно созданным для молитвы.
Такой облик по-своему выражал преодоление человеческой зависимости от плоти — причины греха и смерти по христианскому учению. Это не являлось той победой над плотью, какой добивались аскеты путём поста и молитвы. Это было рождение новой эпохи — эпохи человека в закрытом платье. Обнажённая, слегка украшенная драпировкой фигура отныне и до века будет ассоциироваться с античным язычеством.
Именно потому, что новый тип костюма столь точно и тонко отвечал эстетике христианства, Константинополь в VI е. стал таким же центром моды, каким Париж — в XVII в. И ещё долгое время многие европейские и русские правители старались в торжественных случаях облачиться в одежды, привезённые из Константинополя или хотя бы сшитые по византийскому образцу из византийских же тканей.